Difference between revisions of "Talk:Двенадцать стулев"
(с. 279с) |
|||
| Line 733: | Line 733: | ||
<span class="par">¶</span> «О! Обо мне написали бы совсем другое. Обо мне написали бы так: ‹Труп второй принадлежит мужчине двадцати семи лет. Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка. <span class="in">[...]</span>›.» <span class="par">¶</span> | <span class="par">¶</span> «О! Обо мне написали бы совсем другое. Обо мне написали бы так: ‹Труп второй принадлежит мужчине двадцати семи лет. Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка. <span class="in">[...]</span>›.» <span class="par">¶</span> | ||
| − | |||
| − | |||
| − | |||
| − | |||
== глава 38 (страница 278) == | == глава 38 (страница 278) == | ||
| Line 758: | Line 754: | ||
В ответ грохотал Терек и из замка Тамары неслись страстные крики. Там жили совы. | В ответ грохотал Терек и из замка Тамары неслись страстные крики. Там жили совы. | ||
| + | |||
| + | |||
| + | <div class="comments">Комментарии</div> | ||
| + | {{Comments}} | ||
Revision as of 12:51, 22 February 2013
глава 5 (‹Великий комбинатор›; страница 26с)
¶ Освободившись от хитрого инструмента [астролябии], веселый молодой человек пообедал в столовой «Уголок вкуса» и пошел осматривать город. Он прошел Советскую улицу, вышел на Красноармейскую (бывшая Большая Пушкинская), пересек Кооперативную и снова очутился на Советской. Но это была уже не та Советская, которую он прошел, – в городе было две Советских улицы. Немало подивившись этому обстоятельству, молодой человек очутился на улице Ленских событий (бывшей Денисовской). <ref>Сравни цитату из страниц 106с</ref> <ref>Указание страниц относится к изданию 1982 г. (издательство Высшая школа); в этом издании длина романа – 301 страниц. Текст цитируется по этом изданию или по онлайн изданию. Фатерсон этот роман читaл в 2004 г. Первый, неполный вариант этой коллекции цитат публиковался онлайн в ноябре 2004 г.</ref>
глава 7 (страница 41)
¶ Но конец, который бывает всему, пришел.
[Остап Бендер:] «Готово. Заседание продолжается! Нервных просят не смотреть! Теперь вы похожи на Боборыкина, известного автора-куплетиста.»
Ипполит Матвеевич отряхнул с себя мерзкие клочья, бывшие так недавно красивыми сединами, умылся и, ощущая на всей голове сильное жжение, в сотый раз сегодня уставился в зеркало. То, что он увидел, ему неожиданно понравилось. На него смотрело искаженное страданиями, но довольно юное лицо актера без ангажемента.
«Ну, марш вперед, труба зовет!» закричал Остап.
глава 9 (‹Где ваши локоны?›; страница 54с)
¶ «Где же ваши усы, уважаемый Ипполит Матвеевич?» с наивозможной язвительностью спросила духовная особа.
«А ваши локоны где? У вас ведь были локоны?»
[...]
Хватающая за сердце пауза длилась целую минуту.
«Так это вы, святой отец,» проскрежетал Ипполит Матвеевич, «охотитесь за моим имуществом?»
С этими словами Ипполит Матвеевич лягнул святого отца ногой в бедро.
Отец Федор изловчился и злобно пнул предводителя в пах так, что тот согнулся.
«Это не ваше имущество.»
«А чье же?»
«Не ваше.»
«А чье же?»
«Не ваше, не ваше.»
«А чье же, чье?»
«Не ваше.»
Шипя так, они неистово лягались.
«А чье же это имущество?» возопил предводитель, погружая ногу в живот святого отца.
Преодолевая боль, святой отец твердо сказал:
«Это национализированное имущество.»
«Национализированное?»
«Да-с, да-с, национализированное.»
Говорили они с такой необыкновенной быстротой, что слова сливались.
«Кем национализировано?»
«Советской властью! Советской властью!»
«Какой властью?»
«Властью трудящихся.»
«А-а-а!..» сказал Ипполит Матвеевич, леденея. «Властью рабочих и крестьян?»
«Да-а-а-с!»
«М-м-м!.. Так, может быть, вы, святой отец, партийный?»
«М-может быть!»
Тут Ипполит Матвеевич не выдержал и с воплем «Mожет быть!» смачно плюнул в доброе лицо отца Федора. Отец Федор немедленно плюнул в лицо Ипполита Матвеевича и тоже попал. Стереть слюну было нечем: руки были заняты стулом. Ипполит Матвеевич издал звук открываемой двери и изо всей мочи толкнул врага стулом. Враг упал, увлекая за собой задыхающегося Воробьянинова. Борьба продолжалась в партере. ¶
глава 13 (страница 87)
¶ Физкультурники по команде раздельно кричали нечто невнятное. ¶ <ref>вот какой гениальный Абзац!!! только семь Слов – а в них превосходно выражена вся Абсурдность первомайских Шествий итд. итп.!!</ref>
c. 92–95
¶ На трибуну поднялся президиум губисполкома. Принц Датский, заикаясь, обменивался фразами с собратом по перу. Ждали приезда московских кинохроникеров.
«Товарищи!» сказал Гаврилин. «Торжественный митинг по случаю открытия старгородского трамвая позвольте считать открытым.»
Медные трубы задвигались, вздохнули и три раза подряд сыграли «Интернационал».
«Слово для доклада предоставляется товарищу Гаврилину!» крикнул Гаврилин.
Принц Датский – Маховик – и московский гость, не сговариваясь, записали в свои записные книжки:
«Торжественный митинг открылся докладом председателя Старкомхоза тов. Гаврилина. Толпа обратилась в слух».
Оба корреспондента были людьми совершенно различными. [...] Но, несмотря на эту разницу в характерах, возрасте, привычках и воспитании, впечатления у обоих журналистов отливались в одни и те же затертые, подержанные, вывалянные в пыли фразы. Карандаши их зачиркали, и в книжках появилась новая запись: «В день праздника улицы Старгорода стали как будто шире...»
Гаврилин начал свою речь хорошо и просто:
«Трамвай построить,» сказал он, «это не ешака купить.»
В толпе внезапно послышался громкий смех Остапа Бендера. Он оценил эту фразу. Все заржали. Ободренный приемом, Гаврилин, сам не понимая почему, вдруг заговорил о международном положении. Он несколько раз пытался пустить свой доклад по трамвайным рельсам, но с ужасом замечал, что не может этого сделать. Слова сами по себе, против воли оратора, получались какие-то международные. После Чемберлена, которому Гаврилин уделил полчаса, на международную арену вышел американский сенатор Бора. Толпа обмякла. Корреспонденты враз записали: «В образных выражениях оратор обрисовал международное положение нашего Союза...» Распалившийся Гаврилин нехорошо отозвался о румынских боярах и перешел на Муссолини. И только к концу речи он поборол свою вторую международную натуру и заговорил хорошими деловыми словами.
«[...]»
Стали искать Треухова, но не нашли. Представитель Маслоцентра, которого давно уже жгло, протиснулся к перилам трибуны, взмахнул рукой и громко заговорил о международном положении. По окончании его речи оба корреспондента, прислушиваясь к жиденьким хлопкам, быстро записали: «Шумные аплодисменты, переходящие в овацию...» Потом подумали над тем, что «переходящие в овацию...» будет, пожалуй, слишком сильно. Москвич решился и овацию вычеркнул. Маховик вздохнул и оставил.
Солнце быстро катилось по наклонной плоскости. С трибуны произносились приветствия. Оркестр поминутно играл туш. Светло засинел вечер, а митинг все продолжался. И говорившие и слушавшие давно уже чувствовали, что произошло что-то неладное, что митинг затянулся, что нужно как можно скорее перейти к пуску трамвая. Но все так привыкли говорить, что не могли остановиться.
Наконец нашли Треухова. Он был испачкан и, прежде чем пойти на трибуну, долго мыл в конторе лицо и руки.
«Слово предоставляется главному инженеру, товарищу Треухову!» радостно возвестил Гаврилин. «Ну, говори, а то я совсем не то говорил,» добавил он шепотом.
Треухов хотел сказать многое. И про субботники, и про тяжелую работу, обо всем, что сделано и что можно еще сделать. А сделать можно много: [...].
Треухов открыл рот и, запинаясь, заговорил:
«Товарищи! Международное положение нашего государства...»
И дальше замямлил такие прописные истины, что толпа, слушавшая уже шестую международную речь, похолодела. Только окончив, Треухов понял, что и он ни слова не сказал о трамвае. ‹Вот обидно,› подумал он, ‹абсолютно мы не умеем говорить, абсолютно›.
И ему вспомнилась речь французского коммуниста, которую он слышал на собрании в Москве. [...] Жесты его были умеренны и красивы.
‹А мы только муть разводим,› решил Треухов, ‹лучше б совсем не говорили›.
Было уже совсем темно, когда председатель губисполкома разрезал ножницами красную ленточку, запиравшую выход из депо. Рабочие и представители общественных организаций с гомоном стали рассаживаться по вагонам.
глава 13 (‹Дышите глубже: вы взволнованы!›; страница 97)
¶ С давно дрожавшего «фиата» тяжело слез Гаврилин <ref>Сравни предыдущую цитату (2-й и 4-й Абзац, итд. итд.)</ref> и пришел звать отставшего друга. Режиссер с волосатым адамовым яблоком оживился.
«Коля! Сюда! Прекрасный типаж. Рабочий! Пассажир трамвая! Дышите глубже. Вы взволнованы. Вы никогда прежде не ездили в трамвае. Начали! Дышите!»
Гаврилин с ненавистью засопел.
«Прекрасно!.. Милочка!.. Иди сюда! Привет от комсомола!.. Дышите глубже. Вы взволнованы... Так... Прекрасно. Коля, кончили.»
«А трамвай снимать не будете?» спросил Треухов застенчиво.
«Видите ли,» промычал кожаный режиссер, «условия освещения не позволяют. Придется доснять в Москве. Целую!»
Кинохроника молниеносно исчезла. ¶
глава 14 (страница 102)
¶ [Остап Бендер:] «Вот что, дорогой патрон. Мне сдается, что вы меня понимаете. Вам придется побыть часок гигантом мысли и особой, приближенной к императору.»
[...]
«Что же я должен делать?» простонал Ипполит Матвеевич.
«Вы должны молчать. Иногда, для важности, надувайте щеки.»
«Но ведь это же... обман.»
«Кто это говорит? Это говорит граф Толстой? Или Дарвин? Нет. Я слышу это из уст человека, который еще вчера только собирался забраться ночью в квартиру Грицацуевой и украсть у бедной вдовы мебель. Не задумывайтесь. Молчите. И не забывайте надувать щеки.»
«К чему ввязываться в такое опасное дело? Ведь могут донести.»
«Об этом не беспокойтесь. На плохие шансы я не ловлю. Дело будет поведено так, что никто ничего не поймет. Давайте пить чай.»
Пока концессионеры пили и ели, а попугай трещал скорлупой подсолнухов, в квартиру входили гости.
с. 103
Никеша и Владя были вполне созревшие недотепы. Каждому из них было лет под тридцать.
с. 104
¶ «Это [Ипполит Матвеевич Воробьянинов],» сказал Остап, «гигант мысли, отец русской демократии, особа, приближенная к императору.» <ref>Сравни предпоследнюю цитату</ref>
‹В лучшем случае – два года со строгой изоляцией,› подумал Кислярский, начиная дрожать. ‹Зачем я сюда пришел?›
«Тайный ‹Союз меча и орала›!» зловеще прошептал Остап.
‹Десять лет,› – мелькнула у Кислярского мысль.
«Впрочем, вы можете уйти, но у нас, предупреждаю, длинные руки!»
‹Я тебе покажу, сукин сын,› подумал Остап. ‹Меньше чем за сто рублей я тебя не выпущу›. ¶
с. 104с
¶ «Граждане!» сказал Остап, открывая заседание. «[...] Мы, господа присяжные заседатели, должны им помочь. И мы, господа присяжные заседатели, им поможем.»
Речь великого комбинатора вызвала среди слушателей различные чувства. ¶
с. 106с
¶ Пройдя квартал, он вспомнил, что в кармане у него лежат пятьсот честно заработанных рублей.
«Извозчик!» крикнул он. «Вези в ‹Феникс›!»
«Это можно,» сказал извозчик.
Он неторопливо подвез Остапа к закрытому ресторану.
«Это что? Закрыто?»
«По случаю Первого мая.»
«Ах, чтоб их! И денег сколько угодно, и погулять негде! Ну, тогда валяй на улицу Плеханова. Знаешь?»
Остап решил поехать к своей невесте.
«А раньше как эта улица называлась?»
«Не знаю.»
«Куда ж ехать? И я не знаю.»
Тем не менее Остап велел ехать и искать.
Часа полтора проколесили они по пустому ночному городу, опрашивая ночных сторожей и милиционеров. Один милиционер долго пыжился и, наконец, сообщил, что Плеханова – не иначе как бывшая Губернаторская.
«Ну, Губернаторская! Губернаторскую я хорошо знаю. Двадцать пять лет вожу на Губернаторскую.»
«Ну, и езжай!»
Приехали на Губернаторскую, но она оказалась не Плеханова, а Карла Маркса.
Озлобленный Остап возобновил поиски затерянной улицы имени Плеханова. Но не нашел ее.
Рассвет бледно осветил лицо богатого страдальца, так и не сумевшего развлечься.
«Вези в ‹Сорбонну›!» крикнул он. «Тоже извозчик! Плеханова не знаешь!..» ¶¶ <ref>>> Сравни цитату из страниц 26с</ref>
с. 107
¶ Молодая была уже не молода. Ей было не меньше тридцати пяти лет. Природа одарила ее щедро. Тут было все: арбузные груди, нос – обухом, расписные щеки и мощный затылок. Нового мужа она обожала и очень боялась. Поэтому звала его не по имени и даже не по отчеству, которого она так и не узнала, а по фамилии: товарищ Бендер. ¶
тж. (= продолжение предыдущей цитаты)
¶ Ипполит Матвеевич снова сидел на заветном стуле. В продолжении всего свадебного ужина он подпрыгивал на нем, чтобы почувствовать твердое. Иногда это ему удавалось. Тогда все присутствующие нравились ему, и он неистово начинал кричать «горько». ¶
с. 108 (= продолжение предыдущей цитаты)
¶ Остап все время произносил речи, спичи и тосты. Пили за народное просвещение и ирригацию Узбекистана.
тж.
[Остап Бендер:] «[...] Адье, фельдмаршал! Пожелайте мне спокойной ночи.»
Ипполит Матвеевич пожелал и отправился в «Сорбонну» волноваться. ¶
тж. (= продолжение предыдущей цитаты)
¶ В пять часов утра явился Остап со стулом. Ипполита Матвеевича проняло. Остап поставил стул посредине комнаты и сел.
[...]
«[...] А стул я захватил в столовой. Трамвая в эти утренние часы нет – отдыхал на стуле по пути.»
Ипполит Матвеевич с урчанием кинулся к стулу. ¶
с. 108с
¶ Все это довело Ипполита Матвеевича до крайнего раздражения.
«Готово,» сказал Остап тихо.
Он приподнял покровы и обеими руками стал шарить между пружинами. На лбу у него обозначилась венозная ижица.
«Ну?» повторял Ипполит Матвеевич на разные лады. «Ну? Ну?»
«Ну и ну,» отвечал Остап раздраженно, «один шанс против одиннадцати. И этот шанс...»
Он хорошенько порылся в стуле и закончил:
«И этот шанс пока не наш.»
Он поднялся во весь рост и принялся чистить коленки. Ипполит Матвеевич кинулся к стулу.
Бриллиантов не было. У Ипполита Матвеевича обвисли руки. Но Остап был по-прежнему бодр.
«Теперь наши шансы увеличились.»
Он походил по комнате.
«Ничего! Этот стул обошелся вдове больше, чем нам.» ¶
глава 14 (страница 110; окончание главы и заключение первой части)
¶ Остап похлопал загрустившего Воробьянинова по спине.
«Ничего, папаша! Не унывайте! Заседание продолжается. Завтра вечером мы в Москве!» ¶
глава 16 (‹Общежитие имени монаха Бертольда Шварца›; страница 116с)
¶ Концессионеры поднялись по лестнице на второй этаж [«студентского» общежития] и свернули в совершенно темный коридор.
«Свет и воздух,» сказал Остап.
Внезапно в темноте, у самого локтя Ипполита Матвеевича, кто-то засопел.
«Не пугайтесь,» заметил Остап, «это не в коридоре. Это за стеной. Фанера, как известно из физики, – лучший проводник звука. Осторожнее! Держитесь за меня! Тут где-то должен быть несгораемый шкаф.»
Крик, который сейчас же издал Воробьянинов, ударившись грудью об острый железный угол, показал, что шкаф действительно где-то тут.
«Что, больно?» осведомился Остап. «Это еще ничего. Это физические мучения. Зато сколько здесь было моральных мучений – жутко вспомнить. Тут вот рядом стоял скелет, собственность студента Иванопуло. Он купил его на Сухаревке, а держать в комнате боялся. Так что посетители сперва ударялись о кассу, а потом на них падал скелет. Беременные женщины были очень недовольны.»
По лестнице, шедшей винтом, компаньоны поднялись в мезонин. Большая комната мезонина была разрезана фанерными перегородками на длинные ломти, в два аршина ширины каждый. Комнаты были похожи на ученические пеналы, с тем только отличием, что, кроме карандашей и ручек, здесь были люди и примусы.
«Ты дома, Коля?» тихо спросил Остап, остановившись у центральной двери.
В ответ на это во всех пяти пеналах завозились и загалдели.
«Дома,» ответили за дверью.
[...]
Остап толкнул ногою дверь. Все фанерное сооружение затряслось, и концессионеры проникли в Колькину щель.
с. 117
Картина, представившаяся взору Остапа, при внешней своей невинности, была ужасна. [...] Но не это обеспокоило Остапа. Колькина мебель была ему известна давно. [...] Но рядом с Колькой сидело такое небесное создание, что Остап сразу омрачился. Такие создания никогда не бывают деловыми знакомыми – для этого у них слишком голубые глаза и чистая шея. Это любовницы или еще хуже – это жены, и жены любимые. И действительно, Коля называл создание Лизой, говорил ей «ты» и показывал ей рожки. ¶
тж.
¶ «Прекрасное утро, сударыня,» сказал Ипполит Матвеевич, чувствуя себя очень стесненно.
Голубоглазая сударыня засмеялась и без всякой видимой связи с замечанием Ипполита Матвеевича заговорила о том, какие дураки живут в соседнем пенале. ¶
с. 118
¶ «Приходите к нам в гости,» сказала Колина жена, «мы с мужем будем очень рады.»
«Опять в гости зовут!» возмутились в крайнем пенале. «Мало им гостей!»
«А вы – дураки, болваны и психопаты, не ваше дело!» сказала Колина жена, не повышая голоса.
«Ты слышишь, Иван Андреич,» заволновались в крайнем пенале, «твою жену оскорбляют, а ты молчишь.»
Подали свой голос невидимые комментаторы из других пеналов. Словесная перепалка разрасталась. Компаньоны ушли вниз, к Иванопуло. ¶
тж.
¶ Комната студента Иванопуло была точно такого же размера, как и Колина, но зато угловая. Одна стена ее была каменная, чем студент очень гордился. Ипполит Матвеевич с огорчением заметил, что у студента не было даже матраца.
«Отлично устроимся,» сказал Остап, «приличная кубатура для Москвы. Если мы уляжемся все втроем на пол, то даже останется немного места. А Пантелей – сукин сын! Куда он девал матрац, интересно знать?» ¶
глава 17 (начало; страница 119)
¶ «Лиза, пойдем обедать!»
«Мне не хочется. Я вчера уже обедала.»
«Я тебя не понимаю.» ¶
тж.
¶ Через две минуты Коля понял в первый раз за три месяца супружеской жизни, что любимая женщина любит морковные, картофельные и гороховые сосиски гораздо меньше, чем он.
«Значит, ты предпочитаешь собачину диетическому питанию?» закричал Коля, в горячности не учтя подслушивающих соседей.
«Да говори тише!» громко закричала Лиза. «И потом, ты ко мне плохо относишься. Да! Я люблю мясо! Иногда. Что ж тут дурного?»
Коля изумленно замолчал. Этот поворот был для него неожиданным. Мясо пробило бы в Колином бюджете огромную, незаполнимую брешь.
с. 120с
¶ Коля вдруг замолчал. Все больше и больше заслоняя фон из пресных и вялых лапшевников, каши, картофельной чепухи, перед Колиным внутренним оком предстала обширная свиная котлета. Она, как видно, только что соскочила со сковороды. Она еще шипела, булькала и выпускала пряный дым. Кость из котлеты торчала, как дуэльный пистолет.
«Ведь ты пойми,» закричал Коля, «какая-нибудь свиная котлета отнимает у человека неделю жизни!»
«Пусть отнимает!» сказала Лиза. «Фальшивый заяц отнимает полгода. Вчера, когда мы съели морковное жаркое, я почувствовала, что умираю. Только я не хотела тебе говорить.»
«Почему же ты не хотела говорить?»
«У меня не было сил. Я боялась заплакать.»
«А теперь ты не боишься?»
«Теперь мне уже все равно.»
Лиза всплакнула.
«Лев Толстой,» сказал Коля дрожащим голосом, «тоже не ел мяса.»
«Да-а,» ответила Лиза, икая от слез, «граф ел спаржу.»
«Спаржа не мясо.»
«А когда он писал ‹Войну и мир›, он ел мясо! Ел, ел, ел! И когда ‹Анну Каренину› писал – лопал, лопал, лопал!»
«Да замолчи!»
«Лопал! Лопал! Лопал!»
«А когда ‹Крейцерову сонату› писал, тогда тоже лопал?» ядовито спросил Коля.
«‹Крейцерова соната› маленькая. Попробовал бы он написать ‹Войну и мир›, сидя на вегетарианских сосисках!»
«Что ты, наконец, прицепилась ко мне со своим Толстым?»
«Я к тебе прицепилась с Толстым? Я? Я к вам прицепилась с Толстым?»
Коля тоже перешел на «вы». В пеналах<ref>Сравни цитату из страниц 116с</ref> громко ликовали. ¶
глава 17 (‹Уважайте матрацы, граждане!›; страница 121с)
¶¶ Был тот час воскресного дня, когда счастливцы везут по Арбату с рынка матрацы.
[...]
Граждане! Уважайте пружинный матрац в голубых цветочках! [...] Каким уважением пользуется каждый матрацевладелец!
Человек, лишенный матраца, жалок. Он не существует. Он не платит налогов, не имеет жены, знакомые не дают ему взаймы денег «до среды», шоферы такси посылают ему вдогонку оскорбительные слова, девушки смеются над ним: они не любят идеалистов.
Человек, лишенный матраца, большей частью пишет стихи:
[...]
Матрац ломает жизнь человеческую.
глава 18 (страница 127)
¶ «Прелестная мебель!» гневно сказал Остап. «Упадочная только.» ¶
с. 128
¶ «Значит, не те?
«Не те.»
«Напрасно я с вами связался, кажется.»
Ипполит Матвеевич был совершенно подавлен.
«Ладно,» сказал Остап, «заседание продолжается. Стул не иголка. Найдется. [...]» ¶
глава 18 (окончание; страница 130сс)
¶ «Если бы не я,» сказал Остап, когда они спускались по лестнице, «ни черта бы не вышло. Молитесь на меня! Молитесь, молитесь, не бойтесь, голова не отвалится! [...» ¶...¶ «] Молитесь на меня, молитесь! Не бойтесь, гофмаршал! Вино, женщины и карты нам обеспечены. [...» ¶...¶ «] Молитесь на меня!» шептал Остап. «Молитесь, предводитель.«
Ипполит Матвеевич был готов не только молиться на Остапа, но даже целовать подметки его малиновых штиблет.
«Завтра,» говорил он, «завтра, завтра, завтра.»
Ему хотелось петь. ¶
глава 19 (страница 133)
¶ Чело вдовы омрачалось с каждым днем все больше. И странное дело: муж мелькнул, как ракета, утащив с собой в черное небо хороший стул и семейное ситечко, а вдова все любила его. Кто может понять сердце женщины, особенно вдовой? ¶
глава 19 (окончание; страница 140)
¶ «Па-апрашу со мной не острить!» закричал вдруг Чарушников на всю улицу.
«Что же ты, дурак, кричишь?» спросил губернатор. «Хочешь в милиции ночевать?»
«Мне нельзя в милиции ночевать,» ответил городской голова, «я советский служащий...»
Сияла звезда. Ночь была волшебна. На Второй Советской продолжался спор губернатора с городским головой. ¶
глава 20 (страница 141)
¶ Взалкал отец Федор. Захотелось ему богатства. Понесло его по России за гарнитуром генеральши Поповой, в котором, надо признаться,<ref>>> вот это мужественно от Ильфа и Петрова как Писателей: мы находимся только что на Странице 141 (из 301)!!!</ref> ни черта нет. ¶
с. 145
¶ Совершенно разошедшиеся демоны, не торгуясь, посадили парочку на извозчика и повезли в кино «Арс». Ипполит Матвеевич был великолепен. Он взял самые дорогие билеты. Впрочем, до конца сеанса не дотерпели. Лиза привыкла сидеть на дешевых местах, вблизи, и плохо видела из дорогого тридцать четвертого ряда. ¶
глава 21 (страница 152)
¶ «Да сядьте вы, идиот проклятый, навязался на мою голову!» зашипел Остап. «Сядьте, я вам говорю!»
У Ипполита Матвеевича заходила нижняя челюсть.
с. 154
¶ «По правилам аукционного торга,» звонко заявил он [аукционист], «лицо, отказывающееся уплатить полную сумму за купленный им предмет, должно покинуть зал. Торг на стулья отменяется.»
Изумленные друзья сидели недвижимо.
«Папрашу вас!» сказал аукционист.
Эффект был велик. В публике злобно смеялись. Остап все-таки не вставал. Таких ударов он не испытывал давно.
«Па-апра-ашу вас!»
Аукционист пел голосом, не допускающим возражений.
Смех в зале усилился.
И они ушли. Мало кто уходил из аукционного зала с таким горьким чувством.
с. 157с
Он поднялся на носках и, закрыв глаза, хлопнул Воробьянинова по щеке.
Ипполит Матвеевич приподнял локоть, но не посмел даже пикнуть.
«Правильно,» приговаривал Остап, «а теперь по шее. Два раза. Так. Ничего не поделаешь. Иногда яйцам приходится учить зарвавшуюся курицу... Еще разок... Так. Не стесняйтесь. По голове больше не бейте. Это самое слабое его место.» ¶
Остап Бендер Ипполиту Матвеевичу на с. 158
«[...] А скажите, когда бьют по голове, в самом деле больно?» ¶ <ref> Сравни предыдущую цитату</ref>
глава 21 (окончание; страница 160)
¶ Остап иронически посмотрел на Ипполита Матвеевича. К великому комбинатору вернулись обычная свежесть мысли и душевное равновесие. Деньги, конечно, можно будет достать. [...]
«Ну, что ж,» сказал Остап громко. «На такие шансы ловить можно. Играю девять против одного. Заседание продолжается! Слышите? Вы! Присяжный заседатель!» ¶
глава 22 (страница 161)
¶ Что же касается особых примет, то их не было. Эллочка и не нуждалась в них. Она была красива. ¶
с. 165с
¶ Остап постучал в дверь, совершенно не думая о том, под каким предлогом он войдет. Для разговоров с дамочками он предпочитал вдохновение.
«Ого?» спросили из-за двери.
«По делу,» ответил Остап.
Дверь открылась. Остап прошел в комнату, которая могла быть обставлена только существом с воображением дятла. На стенах висели кинооткрыточки, куколки и тамбовские гобелены. [...]
Остап сразу понял, как вести себя в светском обществе. Он закрыл глаза и сделал шаг назад.
«Прекрасный мех!» воскликнул он. ¶
глава 23 (страница 167с)
Ипполит Матвеевич был амнистирован, хотя время от времени Остап допрашивал его:
«И какого черта я с вами связался? Зачем вы мне, собственно говоря? Поехали бы себе домой, в загс. Там вас покойники ждут, новорожденные. Не мучьте младенцев. Поезжайте!»
Но в душе великий комбинатор привязался к одичавшему предводителю. ‹Без него не так смешно жить›, – думал Остап.
с. 170
¶ Великие люди острят два раза в жизни. Эти остроты увеличивают их славу и попадают в историю. Изнуренков выпускал не меньше шестидесяти первоклассных острот в месяц,<ref>Сравни следующую цитату</ref> которые с улыбкой повторялись всеми, и все же оставался в неизвестности.
с. 171
¶ Изнуренков умудрялся острить<ref>Сравни предыдущую цитату</ref> в тех областях, где, казалось, уже ничего смешного нельзя было сказать. Из такой чахлой пустыни, как вздутые накидки на себестоимость, Изнуренков умудрялся выжать около сотни шедевров юмора. Гейне опустил бы руки, если бы ему предложили сказать что-нибудь смешное и вместе с тем общественно полезное по поводу неправильной тарификации грузов малой скорости; Марк Твен убежал бы от такой темы. Но Изнуренков оставался на своем посту.
Он бегал по редакционным комнатам, натыкаясь на урны для окурков и блея. Через десять минут тема была обработана, обдуман рисунок и приделан заголовок. ¶
с. 172с
¶ Котик очутился в дрожащих руках Ипполита Матвеевича.
«Высокий класс!..» бормотал Авессалом Владимирович [Изнуренков<ref>Сравни предыдущие цитаты</ref>], не зная, что делать с излишком своей энергии. «Ах!.. Ах!..»
Он кинулся к окну, всплеснул руками и стал часто и мелко кланяться двум девушкам, глядевшим на него из окна противоположного дома. Он топтался на месте и расточал томные ахи:
«Девушки из предместий! Лучший плод!.. Высокий класс!.. Ах!.. ‹А поутру она вновь улыбалась перед окошком своим, как всегда...›»
[...]
Он смущенно порылся во всех карманах, убежал, вернулся, ахнул, выглянул из окна, снова убежал и снова вернулся. ¶
с. 173с
¶ ‹Пойду умоюсь›, – решил он.
[...] Он весь покрылся хлопьями пены и стал похож на елочного деда.
«Хорошо!» сказал Эрнест Павлович [Щукин].
Все было хорошо. Стало прохладно. Жены не было. Впереди была полная свобода. Инженер присел и отвернул кран, чтобы смыть мыло. Кран захлебнулся и стал медленно говорить что-то неразборчивое. Вода не шла. Эрнест Павлович засунул скользкий мизинец в отверстие крана. Пролилась тонкая струйка, но больше не было ничего. Эрнест Павлович поморщился, вышел из ванны, поочередно вынимая ноги, и пошел к кухонному крану. Но там тоже ничего не удалось выдоить.
[...]
Он выглянул в окно. На самом дне дворовой шахты играли дети.
«Дворник!» закричал Эрнест Павлович. «Дворник!»
Никто не отозвался.
[...] На площадке была только одна квартира, и Эрнест Павлович не боялся, что его могут увидеть в странном наряде из мыльных хлопьев.<ref>Сравни следующие цитаты</ref>
«Дворник!» крикнул он вниз.
Слово грянуло и с шумом покатилось по ступенькам.
«Гу-гу!» ответила лестница.
«Дворник! Дворник!»
«Гум-гум! Гум-гум!» ¶
с. 174с
¶ Эрнест Павлович [Щукин] трусливо заходил по площадке.
«С ума можно сойти!»
Ему показалось, что все это слишком дико, чтобы могло случиться на самом деле. [...]
Положение было ужасное. В Москве, в центре города, на площадке девятого этажа стоял взрослый усатый человек с высшим образованием, абсолютно голый и покрытый шевелящейся еще мыльной пеной. Идти ему было некуда. Он скорее согласился бы сесть в тюрьму, чем показаться в таком виде. Оставалось одно – пропадать. Пена лопалась и жгла спину. На руках и на лице она уже застыла, стала похожа на паршу и стягивала кожу, как бритвенный камень.
Так прошло полчаса. Инженер терся об известковые стены, стонал и несколько раз безуспешно пытался выломать дверь. Он стал грязным и страшным. ¶
глава 23 (окончание; = продолжение предыдущей цитаты; страница 175с)
¶ [Абсолютно голый<ref>Сравни предыдущие цитаты</ref>] Щукин решил спуститься вниз к дворнику, чего бы это ему ни стоило.
‹Нету другого выхода, нету. Только спрятаться у дворника.›
Задыхаясь и прикрывшись рукой так, как это делают мужчины, входя в воду, Эрнест Павлович медленно стал красться вдоль перил. Он очутился на площадке между восьмым и девятым этажами.
Его фигура осветилась разноцветными ромбами и квадратами окна. Он стал похож на Арлекина, подслушивающего разговор Коломбины с Паяцем. Он уже повернул в новый пролет лестницы, как вдруг дверной замок нижней квартиры выпалил и из квартиры вышла барышня с балетным чемоданчиком. Не успела барышня сделать шагу, как Эрнест Павлович уже очутился на своей площадке. Он почти оглох от страшных ударов своего сердца.
Только через полчаса инженер оправился и смог предпринять новую вылазку. На этот раз он твердо решил стремительно кинуться вниз и, не обращая внимания ни на что, добежать до заветной дворницкой.
Так он и сделал. Неслышно прыгая через четыре ступеньки и подвывая, член бюро секции инженеров и техников поскакал вниз. На площадке шестого этажа он на секунду остановился. Это его погубило. Снизу кто-то подымался.
«Несносный мальчишка!» послышался женский голос, многократно усиленный лестничным репродуктором. «Сколько раз я ему говорила...»
Эрнест Павлович, повинуясь уже не разуму, а инстинкту, как преследуемый собаками кот, взлетел на девятый этаж.
Очутившись на своей загаженной мокрыми следами площадке, он беззвучно заплакал, дергая себя за волосы и конвульсивно раскачиваясь. Кипящие слезы врезались в мыльную корку и прожгли в ней две волнистых параллельных борозды.
«Господи!» сказал инженер. «Боже мой! Боже мой!»
Жизни не было. А между тем он явственно услышал шум пробежавшего по улице грузовика. Значит, где-то жили!
Он еще несколько раз побуждал себя спуститься вниз, но не смог – нервы сдали. Он попал в склеп.
«Наследили за собой, как свиньи!» услышал он старушечий голос с нижней площадки.
Инженер подбежал к стене и несколько раз боднул ее головой. Самым разумным было бы, конечно, кричать до тех пор, пока кто-нибудь не придет, и потом сдаться пришедшему в плен. Но Эрнест Павлович совершенно потерял способность соображать и, тяжело дыша, вертелся по площадке.
Выхода не было. ¶
глава 24 (страница 179)
Секретарь [редакции] снова углубился в передовую. Прочесть ее секретарь решил во что бы то ни стало, из чисто спортивного интереса. ¶
с. 180
¶ Наступило самое горячее редакционное время – пять часов.
Над разогревшимися пишущими машинками курился дымок. Сотрудники диктовали противными от спешки голосами. Старшая машинистка кричала на негодяев, незаметно подкидывавших свои материалы вне очереди. ¶
с. 181с
В стариках, которыми он считал всех сотрудников старше двадцати лет, его слова вызывали сомнительный эффект. Они кисло отбрехивались, напирая на то, что они уже друзья детей и регулярно платят двадцать копеек в год на благое дело помощи бедным крошкам.
глава 25 (страница 185)
¶ Шумели краны. Вода в столовой образовала водоворот. В спальне она стояла спокойным прудом, по которому тихо, лебединым ходом, плыли ночные туфли. Сонной рыбьей стайкой сбились в угол окурки. ¶
глава 27 (страница 198)
¶ «При наличии отсутствия,» раздраженно сказала птица.
[...]
После бегства вдовы попугай оправил на себе манишку и сказал те слова, которые у него безуспешно пытались вырвать люди в течение тридцати лет:
«Попка дурак!» ¶
глава 28 (страница 201)
¶ «А может, вы вспомните, товарищ? В желтых ботинках.»
«Я сам в желтых ботинках. В Москве еще двести тысяч человек в желтых ботинках ходят. Может быть, вам нужно узнать их адреса? Тогда пожалуйста. Я брошу всякую работу и займусь этим делом. Через полгода вы будете знать все адреса. Я занят, гражданка.»
Но вдова, которая почувствовала к Персицкому большое уважение, шла за ним по коридору и, стуча накрахмаленной нижней юбкой, повторяла свои просьбы. ¶
с. 202
¶ Расправив юбки, мадам Грицацуева пошла по коридору.
Коридоры Дома Народов были так длинны и узки, что идущие по ним невольно ускоряли ход. По любому прохожему можно было узнать, сколько он прошел. Если он шел чуть убыстренным шагом, это значило, что поход его только начат. Прошедшие два или три коридора развивали среднюю рысь. А иногда можно было увидеть человека, бегущего во весь дух, – он находился в стадии пятого коридора. Гражданин же, отмахавший восемь коридоров, легко мог соперничать в быстроте с птицей, беговой лошадью и чемпионом мира, бегуном Нурми.
Повернув направо, мадам Грицацуева побежала. Трещал паркет. ¶
с. 206
¶ К черту двери! К черту очереди у театральных подъездов! Разрешите войти без доклада! Разрешите выйти с футбольного поля с целым позвоночником! Умоляю снять рогатку, поставленную нерадивым управдомом у своей развороченной панели! Вон перевернутые скамейки! Поставьте их на место! В сквере приятно сидеть именно ночью. Воздух чист, и в голову лезут умные мысли! ¶
глава 30 (страница 220+222)
Звуковое оформление – Галкина, Палкина, Малкина, Чалкина и Залкинда. [...] Вокруг нее хлопотало звуковое оформление – Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд. ¶
с. 223
Подкатывали пролетки, пахло бензином, наемные машины высаживали пассажиров. Навстречу им выбегали Ермаки Тимофеевичи, уносили чемоданы, и овальные их бляхи сияли на солнце. Муза дальних странствий хватала за горло. ¶
глава 34 (страница 248)
¶ Остап вытер свой благородный лоб. Ему хотелось есть до такой степени, что он охотно съел бы зажаренного шахматного коня. ¶
с. 253
¶ «Мат!» пролепетал насмерть перепуганный брюнет. «Вам мат, товарищ гроссмейстер!» ¶
с. 253с
¶ «Что вы мне морочите голову с вашей ладьей? Если сдаетесь, то так и говорите!»
«Позвольте, товарищ, у меня все ходы записаны.»
«Контора пишет!» сказал Остап.
«Это возмутительно!» заорал одноглазый. «Отдайте мою ладью!»
«Сдавайтесь, сдавайтесь, что это за кошки-мышки такие!»
«Отдайте ладью!»
«Дать вам ладью? Может быть, вам дать еще ключ от квартиры, где деньги лежат?»
С этими словами гроссмейстер, поняв, что промедление смерти подобно, зачерпнул в горсть несколько фигур и швырнул их в голову одноглазого противника.
«Товарищи!» заверещал одноглазый. «Смотрите все! Любителя бьют.» ¶
Остап Бендер в главе 35 (страница 257c)
«[...] Нас никто не любит, если не считать уголовного розыска, который, впрочем, тоже нас не любит. Никому до нас нет дела. Если бы вчера шахматным любителям удалось нас утопить, от нас остался бы только один протокол осмотра трупов: ‹Оба тела лежат ногами к юго-востоку, а головами к северо-западу. На теле рваные раны, нанесенные, по-видимому, каким-то тупым орудием›... Любители били бы нас, очевидно, шахматными досками. Орудие, что и говорить, туповатое... [...]» ¶
Остап Бендер тж. (с. 258)
¶ «О! Обо мне написали бы совсем другое. Обо мне написали бы так: ‹Труп второй принадлежит мужчине двадцати семи лет. Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка. [...]›.» ¶
глава 38 (страница 278)
¶ На последние деньги отец Федор доехал до Тифлиса и теперь шагал на родину пешком, питаясь доброхотными даяниями. При переходе через Крестовый перевал (2345 метров над уровнем моря) его укусил орел. Отец Федор замахнулся на дерзкую птицу клюкою и пошел дальше.
Он шел, запутавшись в облаках, и бормотал:
«Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены!» ¶
с. 279с
¶ Отец Федор не выдержал муки преследования и полез на совершенно отвесную скалу. Его толкало вверх сердце, поднимавшееся к самому горлу, и особенный, известный только одним трусам, зуд в пятках. Ноги сами отрывались от гранитов и несли своего повелителя вверх. ¶ [...] Он взвился и в несколько скачков очутился сажен на десять выше самой высокой надписи. ¶
«Отдай колбасу!» взывал Остап. «Отдай колбасу, дурак! Я все прощу!»
Отец Федор уже ничего не слышал. Он очутился на ровной площадке, забраться на которую не удавалось до сих пор ни одному человеку. Отцом Федором овладел тоскливый ужас. Он понял, что слезть вниз ему никак невозможно. Скала шла и опускалась на шоссе перпендикулярно, и об обратном спуске нечего было и думать. Он посмотрел вниз. Там бесновался Остап, и на дне ущелья поблескивало золотое пенсне предводителя.
«Я отдам колбасу!» закричал отец Федор. «Снимите меня!»
В ответ грохотал Терек и из замка Тамары неслись страстные крики. Там жили совы.
