Difference between revisions of "Talk:Двенадцать стулев"
(c. 92–95) |
(глава 13 (‹Дышите глубже: вы взволнованы!›; страница 97)) |
||
| Line 142: | Line 142: | ||
Было уже совсем темно, когда председатель губисполкома разрезал ножницами красную ленточку, запиравшую выход из депо. Рабочие и представители общественных организаций с гомоном стали рассаживаться по вагонам. | Было уже совсем темно, когда председатель губисполкома разрезал ножницами красную ленточку, запиравшую выход из депо. Рабочие и представители общественных организаций с гомоном стали рассаживаться по вагонам. | ||
| + | |||
| + | == глава 13 (‹Дышите глубже: вы взволнованы!›; страница 97) == | ||
| + | |||
| + | <span class="par">¶</span> С давно дрожавшего «фиата» тяжело слез Гаврилин <ref> сравни предыдущую цитату (2-й и 4-й Абзац, итд. итд.)</ref> и пришел звать отставшего друга. Режиссер с волосатым адамовым яблоком оживился. | ||
| + | |||
| + | «Коля! Сюда! Прекрасный типаж. Рабочий! Пассажир трамвая! Дышите глубже. Вы взволнованы. Вы никогда прежде не ездили в трамвае. Начали! Дышите!» | ||
| + | |||
| + | Гаврилин с ненавистью засопел. | ||
| + | |||
| + | «Прекрасно!.. Милочка!.. Иди сюда! Привет от комсомола!.. Дышите глубже. Вы взволнованы... Так... Прекрасно. Коля, кончили.» | ||
| + | |||
| + | «А трамвай снимать не будете?» спросил Треухов застенчиво. | ||
| + | |||
| + | «Видите ли,» промычал кожаный режиссер, «условия освещения не позволяют. Придется доснять в Москве. Целую!» | ||
| + | |||
| + | Кинохроника молниеносно исчезла. <span class="par">¶</span> | ||
Revision as of 14:28, 15 January 2012
глава 5 (‹Великий комбинатор›), страницы 26с <ref>Указание страниц относится к изданию 1982 г. (издательство Высшая школа); в этом издании длина романа – XXX страниц. Текст цитируется по онлайн изданию. Фатерсон этот роман читaл в 2004 г. Первый, неполный вариант этой коллекции цитат публиковался онлайн в ноябре 2004 г.</ref>
¶ Освободившись от хитрого инструмента [астролябии], веселый молодой человек пообедал в столовой «Уголок вкуса» и пошел осматривать город. Он прошел Советскую улицу, вышел на Красноармейскую (бывшая Большая Пушкинская), пересек Кооперативную и снова очутился на Советской. Но это была уже не та Советская, которую он прошел, – в городе было две Советских улицы. Немало подивившись этому обстоятельству, молодой человек очутился на улице Ленских событий (бывшей Денисовской). <ref>Сравни цитату из страниц 106с</ref>
глава 7 (страница 41)
¶ Но конец, который бывает всему, пришел.
[Остап Бендер:] «Готово. Заседание продолжается! Нервных просят не смотреть! Теперь вы похожи на Боборыкина, известного автора-куплетиста.»
Ипполит Матвеевич отряхнул с себя мерзкие клочья, бывшие так недавно красивыми сединами, умылся и, ощущая на всей голове сильное жжение, в сотый раз сегодня уставился в зеркало. То, что он увидел, ему неожиданно понравилось. На него смотрело искаженное страданиями, но довольно юное лицо актера без ангажемента.
«Ну, марш вперед, труба зовет!» закричал Остап.
глава 9 (‹Где ваши локоны?›; страница 54с)
¶ «Где же ваши усы, уважаемый Ипполит Матвеевич?» с наивозможной язвительностью спросила духовная особа.
«А ваши локоны где? У вас ведь были локоны?»
[...]
Хватающая за сердце пауза длилась целую минуту.
«Так это вы, святой отец,» проскрежетал Ипполит Матвеевич, «охотитесь за моим имуществом?»
С этими словами Ипполит Матвеевич лягнул святого отца ногой в бедро.
Отец Федор изловчился и злобно пнул предводителя в пах так, что тот согнулся.
«Это не ваше имущество.»
«А чье же?»
«Не ваше.»
«А чье же?»
«Не ваше, не ваше.»
«А чье же, чье?»
«Не ваше.»
Шипя так, они неистово лягались.
«А чье же это имущество?» возопил предводитель, погружая ногу в живот святого отца.
Преодолевая боль, святой отец твердо сказал:
«Это национализированное имущество.»
«Национализированное?»
«Да-с, да-с, национализированное.»
Говорили они с такой необыкновенной быстротой, что слова сливались.
«Кем национализировано?»
«Советской властью! Советской властью!»
«Какой властью?»
«Властью трудящихся.»
«А-а-а!..» сказал Ипполит Матвеевич, леденея. «Властью рабочих и крестьян?»
«Да-а-а-с!»
«М-м-м!.. Так, может быть, вы, святой отец, партийный?»
«М-может быть!»
Тут Ипполит Матвеевич не выдержал и с воплем «Mожет быть!» смачно плюнул в доброе лицо отца Федора. Отец Федор немедленно плюнул в лицо Ипполита Матвеевича и тоже попал. Стереть слюну было нечем: руки были заняты стулом. Ипполит Матвеевич издал звук открываемой двери и изо всей мочи толкнул врага стулом. Враг упал, увлекая за собой задыхающегося Воробьянинова. Борьба продолжалась в партере. ¶
глава 13 (страница 87)
¶ Физкультурники по команде раздельно кричали нечто невнятное. ¶ <ref>вот какой гениальный Абзац!!! только семь Слов – а в них превосходно выражена вся Абсурдность первомайских Шествий итд. итп.!!</ref>
c. 92–95
¶ На трибуну поднялся президиум губисполкома. Принц Датский, заикаясь, обменивался фразами с собратом по перу. Ждали приезда московских кинохроникеров.
«Товарищи!» сказал Гаврилин. «Торжественный митинг по случаю открытия старгородского трамвая позвольте считать открытым.»
Медные трубы задвигались, вздохнули и три раза подряд сыграли «Интернационал».
«Слово для доклада предоставляется товарищу Гаврилину!» крикнул Гаврилин.
Принц Датский – Маховик – и московский гость, не сговариваясь, записали в свои записные книжки:
«Торжественный митинг открылся докладом председателя Старкомхоза тов. Гаврилина. Толпа обратилась в слух».
Оба корреспондента были людьми совершенно различными. [...] Но, несмотря на эту разницу в характерах, возрасте, привычках и воспитании, впечатления у обоих журналистов отливались в одни и те же затертые, подержанные, вывалянные в пыли фразы. Карандаши их зачиркали, и в книжках появилась новая запись: «В день праздника улицы Старгорода стали как будто шире...»
Гаврилин начал свою речь хорошо и просто:
«Трамвай построить,» сказал он, «это не ешака купить.»
В толпе внезапно послышался громкий смех Остапа Бендера. Он оценил эту фразу. Все заржали. Ободренный приемом, Гаврилин, сам не понимая почему, вдруг заговорил о международном положении. Он несколько раз пытался пустить свой доклад по трамвайным рельсам, но с ужасом замечал, что не может этого сделать. Слова сами по себе, против воли оратора, получались какие-то международные. После Чемберлена, которому Гаврилин уделил полчаса, на международную арену вышел американский сенатор Бора. Толпа обмякла. Корреспонденты враз записали: «В образных выражениях оратор обрисовал международное положение нашего Союза...» Распалившийся Гаврилин нехорошо отозвался о румынских боярах и перешел на Муссолини. И только к концу речи он поборол свою вторую международную натуру и заговорил хорошими деловыми словами.
«[...]»
Стали искать Треухова, но не нашли. Представитель Маслоцентра, которого давно уже жгло, протиснулся к перилам трибуны, взмахнул рукой и громко заговорил о международном положении. По окончании его речи оба корреспондента, прислушиваясь к жиденьким хлопкам, быстро записали: «Шумные аплодисменты, переходящие в овацию...» Потом подумали над тем, что «переходящие в овацию...» будет, пожалуй, слишком сильно. Москвич решился и овацию вычеркнул. Маховик вздохнул и оставил.
Солнце быстро катилось по наклонной плоскости. С трибуны произносились приветствия. Оркестр поминутно играл туш. Светло засинел вечер, а митинг все продолжался. И говорившие и слушавшие давно уже чувствовали, что произошло что-то неладное, что митинг затянулся, что нужно как можно скорее перейти к пуску трамвая. Но все так привыкли говорить, что не могли остановиться.
Наконец нашли Треухова. Он был испачкан и, прежде чем пойти на трибуну, долго мыл в конторе лицо и руки.
«Слово предоставляется главному инженеру, товарищу Треухову!» радостно возвестил Гаврилин. «Ну, говори, а то я совсем не то говорил,» добавил он шепотом.
Треухов хотел сказать многое. И про субботники, и про тяжелую работу, обо всем, что сделано и что можно еще сделать. А сделать можно много: [...].
Треухов открыл рот и, запинаясь, заговорил:
«Товарищи! Международное положение нашего государства...»
И дальше замямлил такие прописные истины, что толпа, слушавшая уже шестую международную речь, похолодела. Только окончив, Треухов понял, что и он ни слова не сказал о трамвае. ‹Вот обидно,› подумал он, ‹абсолютно мы не умеем говорить, абсолютно›.
И ему вспомнилась речь французского коммуниста, которую он слышал на собрании в Москве. [...] Жесты его были умеренны и красивы.
‹А мы только муть разводим,› решил Треухов, ‹лучше б совсем не говорили›.
Было уже совсем темно, когда председатель губисполкома разрезал ножницами красную ленточку, запиравшую выход из депо. Рабочие и представители общественных организаций с гомоном стали рассаживаться по вагонам.
глава 13 (‹Дышите глубже: вы взволнованы!›; страница 97)
¶ С давно дрожавшего «фиата» тяжело слез Гаврилин <ref> сравни предыдущую цитату (2-й и 4-й Абзац, итд. итд.)</ref> и пришел звать отставшего друга. Режиссер с волосатым адамовым яблоком оживился.
«Коля! Сюда! Прекрасный типаж. Рабочий! Пассажир трамвая! Дышите глубже. Вы взволнованы. Вы никогда прежде не ездили в трамвае. Начали! Дышите!»
Гаврилин с ненавистью засопел.
«Прекрасно!.. Милочка!.. Иди сюда! Привет от комсомола!.. Дышите глубже. Вы взволнованы... Так... Прекрасно. Коля, кончили.»
«А трамвай снимать не будете?» спросил Треухов застенчиво.
«Видите ли,» промычал кожаный режиссер, «условия освещения не позволяют. Придется доснять в Москве. Целую!»
Кинохроника молниеносно исчезла. ¶
